Хотя живут они подолгу, наступает, однако, день, когда одна из них гибнет, и тело ее, увлекаемое движением крови, в конце концов закупоривает ..
Хулио Кортасар (Julio Cortazar)
«Маленький рай»
Через минуту она вернулась вместе с посетительницей. На миссис Малден был шерстяной серый костюм изумительно подчеркивающий великолепную фигуру, норковая..
Эрл Гарднер (Gardner E.S.)
«Сбежавшая медсестра»
Все прочие свободно владели своей речью, дверь, соединяющая их внутренний мир с миром внешним, всегда была нарас..
Юкио Мисима (Yukio Mishima)
«Золотой храм»
Смотрите также:
Большая советская энциклопедия.Сомерсет Моэм
Вадим Штольц. Сомерсет Моэм - буржуазный писатель как секретный агент
Вы читаете «Мэйхью», страница 2 (прочитано 100%)
«Безволосый Мексиканец», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Белье мистера Харрингтона», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Божий суд», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Брак по расчету», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«В львиной шкуре», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Гонолулу», закладка на странице 10 (прочитано 50%)
«Дождь», закладка на странице 10 (прочитано 31%)
«Записка», закладка на странице 10 (прочитано 39%)
«Луиза», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Луна и грош», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Друзья, вероятно, решили, что он спятил; некоторые, я думаю, не жалели
сил, чтобы отговорить его. Он привел в порядок дела, упаковал мебель и
уехал.
Капри --это суровая скала неприступного вида, омываемая темно-синим
морем, но живая зелень виноградников украшает ее и смягчает ее суровость.
Это ласковый, спокойный, приветливый остров. То, что Мэйхью обосновался в
таком чудесном месте, удивляет меня, ибо я не встречал человека, менее
восприимчивого к красоте. Не знаю, чего он искал там -- счастья, свободы или
просто праздности, -- но знаю, что он нашел. В этом уголке земли, столь
притягательном для чувств, он жил чисто духовной жизнью. Дело в том, что на
Капри все дышит историей, и над ним вечно витает загадочная тень императора
Тиберия. Из своих окон, выходивших на Неаполитанский залив, Мэйхью видел
благородные очертания Везувия, меняющего цвет с каждой переменой освещения,
и сотни мест, напоминающих о римлянах и греках. Прошлое завладело его
мыслями. Все, что он видел здесь впервые -- потому что он никогда раньше не
бывал за границей, -- волновало его и будило творческое воображение. Мэйхью
был человек действия. Вскоре он решил написать исторический труд. Некоторое
время он выбирал тему и наконец остановился на втором столетии Римской
империи. Эпоха эта была мало изучена и, как ему казалось, выдвигала
проблемы, сходные с современными.
Он начал собирать книги и вскоре стал обладателем огромной библиотеки.
За годы своей адвокатской деятельности Мэйхью научился читать быстро. Он
принялся за дело.
Вначале он часто проводил вечера в обществе художников и писателей в
маленькой таверне на площади, но потом отдалился от них, увлеченный работой.
Он успел полюбить купание в этом тихом, теплом море и далекие прогулки среди
кудрявых виноградников, но мало-помалу, жалея время, отказался и от
прогулок, и от моря. Он работал больше и усерднее, чем когда-либо в
Детройте. Начинал в полдень и работал весь день и всю ночь, пока гудок
парохода, который каждое утро ходит с Капри в Неаполь, не давал ему знать,
что уже пять часов и пора ложиться.
Тема постепенно раскрывалась перед ним во всем своем объеме и
значительности, и мысленно он уже видел труд, который поставит его в один
ряд с великими историками прошлого. С годами он все больше сторонился людей.
Его можно было выманить из дому, только соблазнив возможностью сыграть
партию в шахматы или с кем-нибудь поспорить. Его увлекали поединки
интеллектов. Он был теперь широко начитан, и не только в области истории, но
и в философии, и в естественных науках; он был искусный полемист -- быстрый,
логичный, язвительный. Но он оставался человеком добрым и терпимым, и хотя
победа доставляла ему вполне понятное удовольствие, он не радовался ей
вслух, щадя самолюбие противника.
Он приехал на остров крепко сбитым, мускулистым человеком с шапкой
черных волос и черной бородой; но постепенно кожа его приобрела
бледно-восковой оттенок, он стал худым и слабым. Странная вещь: этот
логичнейший из людей, убежденный и воинствующий материалист, презирал тело,
смотрел на него как на грубый инструмент, который должен лишь исполнять
приказания духа. Ни болезнь, ни усталость не могли помешать ему продолжать
работу. Четырнадцать лет он трудился не покладая рук. Он исписал тысячи
карточек. Он сортировал и классифицировал их. Он изучал свою тему вдоль и
поперек, и наконец подготовка была закончена. Он сел за стол, чтобы начать
писать. И умер.
Тело, с которым он, материалист, обошелся так неуважительно, отомстило
ему.
Огромные накопленные им знания погибли безвозвратно. Не сбылась его
мечта -- нисколько не постыдная -- увидеть свое имя рядом с именами Гиббона
и Моммзена.
Память о нем хранят немногие друзья, которых с годами, увы, становится
все меньше, а миру он после смерти неизвестен так же, как был неизвестен при
жизни.
И все же, на мой взгляд, он прожил счастливую жизнь. Картина ее
прекрасна и закончена. Он сделал то, что хотел, и умер, когда желанный берег
был уже близок, так и не изведав горечи достигнутой цели.
Тем временем:
... Тончайшая
пыль уже не оседала на землю, а шла вверх, в потемневшее небо.
Ветер крепчал, он забирался под камни, уносил за собой солому,
листья и даже небольшие комья земли и отмечал ими свой путь, проносясь
по полям. Воздух и небо потемнели, солнце отсвечивало красным, от пыли
першило в горле. За ночь ветер усилился; он ловко пробирался между
корнями кукурузы, и она отбивалась от него ослабевшими листьями до тех
пор, пока он не вырывал ее из земли, и тогда стебли устало валились
набок, верхушками указывая направление ветра.
Наступило время рассвета, но день не пришел. В сером небе
появилось солнце - мутно-красный круг, излучающий слабый, похожий на
сумерки свет; к вечеру сумерки снова слились с темнотой, и в темноте
над повалившейся кукурузой завывал и плакал ветер.
Люди сидели по домам, а если им случалось выходить, они завязывали
нос платком и надевали очки, чтобы защитить глаза от пыли.
Снова наступила ночь - кромешно черная, потому что звезды не могли
проникнуть сквозь мглу, а света из окон хватало только на то, чтобы
разогнать темноту во дворе около жилья. Пыль смешалась с воздухом,
слилась с ним воедино, точно эмульсия из пыли и воздуха. Дома были
закрыты наглухо, дверные и оконные щели забиты тряпками, но пыль
незаметно проникала внутрь и тончайшим слоем ложилась на стулья и
столы, на посуду. Люди стряхивали ее у себя с плеч. Еле заметные
полоски пыли наметало к дверным порогам.
Среди ночи ветер смолк, и наступила тишина. Пропитанный пылью
воздух приглушал звуки, как не приглушает их даже туман. Лежа в
постелях, люди услышали, что ветер утих. Они проснулись в ту минуту,
когда свист его замер вдали. Они лежали и напряженно вслушивались в
тишину. Вот закукарекали петухи, но их голоса звучали приглушенно, и
люди беспокойно заворочались в постелях, думая: скорей бы утро. Они
знали: такая пыль уляжется не скоро Утром она стояла в воздухе, точно
туман, а солнце было ярко-красное, как свежая кровь. И этот день, и
весь следующий небо сеяло пыль на землю...
ресурс http://www.maugham.ru/
